В нашей стране сложилась ситуация, при которой фотография оказывается обделена – не вниманием, разумеется: мы живем в эпоху тотального фотографирования, когда каждый и все снимается в бесконечном режиме. Но при этом фотография недополучает главного – признания в качестве искусства, современного искусства. Отсюда – ее недооцененность как объекта коллекционирования, минимальное присутствие на ярмарках современного искусства и малое число галерей, работающих с фотографией. Постепенно положение меняется: формируется понимание фотографии как значимой части изобразительного искусства. Чтобы эта тенденция закрепилась и обрела динамику, необходимо, чтобы люди слышали и видели профессионалов, общались с ними напрямую. Именно поэтому состоялся наш разговор с теми, кто не только профессионально работает с фотографией, но и искренне увлечен ею: историком фотографии и куратором Дарьей Панайотти, галеристом Михаилом Красновым и художником Bailun.
2 часть || Интервью с Михаилом Красновым и Bailun
Фото: из серии Натурфилософия. Версаль. 2018. Фото предоставлено пресс-службой Фонда и галереи Ruarts.
ДАРЬЯ ПАНАЙОТТИ
Автор фото: Катя Анохина. Фото предоставлено пресс-службой Фонда и галереи Ruarts.
ОЛЬГА: В одной из публикаций вы называете сферой своих научных интересов историю фотографии, советскую фотографию, оптические режимы, историю пикториализма. Но ваша профессиональная практика настолько широка и разнообразна, что я попрошу вас очень кратко самой рассказать о своем опыте.
ДАРЬЯ: Листая фотокаталоги на своей первой работе – я была координатором Московского международного портфолио-ревю 2011 года, – я оказалась под сильным впечатлением от работ Валерия Щеколдина. В них столько печали, иронии, честности и ума, что хотелось об этом думать и писать. Щеколдину я посвятила магистерскую диссертацию и первую научную статью, а две его работы экспонируются сейчас на выставке «Сообщение». Позже я изучала фэшн-фотографию, концептуальную фотографию Дюссельдорфской школы, искусственный интеллект, но главным моим увлечением и научным интересом остается позднесоветская фотография.
С этим я пришла в Эрмитаж, и сегодня в коллекции Отдела современного искусства есть немного позднесоветской фотографии. Музейная практика заставила меня иначе расставить приоритеты. В энциклопедическом музее главный вопрос, который задают к современной фотографии: почему это должно быть здесь? Постепенно стало ясно, что важнее представить фотографию как могущественную культурную форму – винтик, без которого нельзя понять работу всего механизма мирового искусства.
Поэтому, например, на выставке братьев Хенкиных мы рассуждали о фотографии как метафоре исторической памяти; показывая Энни Лейбовиц, говорили о фэшн-фотографии как форме житейской мудрости; а на выставке Сесила Битона исследовали феномен селебрити-культуры XIX века – того, как фотография помогала конструировать знаменитость.
ОЛЬГА: Насколько я понимаю, хотя фотография не представлена в постоянных экспозициях ни ГМИИ им. А.С. Пушкина, ни Эрмитажа, оба музея формируют коллекции фотографий и иногда показывают их во временных экспозициях. Как выстраиваются эти коллекции, как они пополняются?
ДАРЬЯ: «Выстраивание» – не совсем точное слово. Музеям и музейным работникам часто приписывают агентность, которой у них нет, а иногда они ее и не хотят иметь. Существует бюрократическая процедура оформления предметов в фонды и система форматов работы, напоминающих ритуалы. Но понятной на человеческом уровне системы взаимодействий, где уважается автономия всех участнтков – художника или коллекционера, куратора и музея, – у нас нет. Это не то, что должно регулироваться сверху, а то, что формируется в процессе диалога. И я надеюсь, что когда-нибудь это произойдет. Пока же все держится на личностях. От конкретного человека зависит и наличие выставок, и включение фотографий в постоянные экспозиции, и заметность музейной работы в целом. Для «выстраивания» коллекции нужен социабельный и концептуально мыслящий руководитель, способный связать собственные интересы с интересами музея и вызвать доверие как внутри институции, так и вовне. Совместить активность и устойчивость позиции – задача непростая, путь и карьерный, и психологический сложен. Нужно быть немного безумным, чтобы взяться за это.
ОЛЬГА: Фотография – тиражное искусство. Всегда ли у нее есть номер и подпись автора? И насколько важен размер тиража для коллекционирования?
ДАРЬЯ: Все знают, что у фотографии есть тираж. Но помимо него существуют техника и материалы, которые тоже существенно влияют. Их всегда было множество, и многие настолько тонки, что подделать их убедительно очень сложно. Тираж проще всего объяснить: чем уникальнее, тем дороже.
Это понятно даже без взгляда на работу. Я нарочно утрирую, но это похоже на то, как коллекционеры первым делом интересуются, жив автор или уже умер. Но все же в искусстве первостепенны зрительные ощущения.
ТИРАЖ – НЕ ЕДИНСТВЕННЫЙ КРИТЕРИЙ ЦЕННОСТИ, НО ОДИН ИЗ КЛЮЧЕВЫХ ФАКТОРОВ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ. РЕГЛАМЕНТИРОВАННОСТЬ И ВЫСОКАЯ ДЕЛОВАЯ КУЛЬТУРА УКРЕПЛЯЮТ РЫНОК И ПРИВЛЕКАЮТ НОВЫХ УЧАСТНИКОВ.
Есть и идеалистическая мысль: если для информации о тираже, времени печати, технике будет зарезервировано фиксированное место, ее отсутствие станет менее допустимым, а спорные моменты сложнее будет замалчивать.
Но важно помнить: ограничения, необходимые рынку, не всегда уместны в исследовательской и музейной практике, где на первый план выходит исторический и культурный контекст. Многие советские фотографы-нонконформисты не подписывали и не нумеровали отпечатки, потому что работали «в стол».
Официальные фотографы часто отдавали негативы в редакции, теряя контроль над тиражом. Списывать их со счетов было бы ошибкой. В таких случаях фотография приближается скорее к артефакту, чем к документу, – к историческому свидетельству взгляда и общения на языке образов. Это еще один режим материальности фотографии, который я ценю.
ОЛЬГА: А как быть с условно «поддельными» тиражами?
ДАРЬЯ: Опасение, что фотографию легко фальсифицировать, связано с низким уровнем фотографической грамотности. Мы часто остаемся глухи к материальности отпечатка. Фотография окружает нас повсюду, но мы настолько сосредоточены на изображении, что игнорируем физические свойства. Не помогает и развитие ИИ: специфика медиа сводится к стилизации – «ч/б» превращается в фильтр. Поэтому на выставках нередко показывают цифровые репродукции старых снимков, лишая зрителей возможности увидеть подлинное произведение и развить чувствительность к материалу. Но если выработать в себе такую восприимчивость, подделка становится заметна. И тогда миф о «легкой фальсификации» оказывается скорее умозрительной идеей, чем реальной проблемой.
ОЛЬГА: Помимо МАММ и МИРА-Центра, где еще в России представлены серьезные коллекции фотографии?
ДАРЬЯ: Эти коллекции – своего рода антиподы. МАММ до сих пор воспринимается как преемник Дома фотографии, хотя его выставочная политика изменилась. Институция не выделяет фотографическое сообщество в качестве приоритетной аудитории. В итоге ценность коллекции признают, а выставки критикуют. Это болезненная ситуация: музей и сообщество нужны друг другу, но не оправдывают взаимных ожиданий.
Коллекция МИРА, напротив, очень пестрая, динамичная, даже эксцентричная, не скрывающая своей субъективности. Здесь соседствуют авторские отпечатки, печатные издания, альбомы вырезок. Нет иерархии между шедеврами и «вторым рядом», фотография не имеет приоритета перед другими медиа. Но именно в этом подходе есть потенциал – он позволяет показать фотографию как ключевой элемент визуальной среды XX века.
Ruarts тоже проявляет особый интерес к фотографии, и это редкость для России. В крупных музеях фотография часто «разбросана» по разным отделам.
Поэтому целостного представления о коллекциях зачастую нет. Особняком стоит Центр визуальной культуры Béton, который активно работает именно с фотографией и уже заявляет амбицию стать музеем.
Стоит упомянуть и специализированные институции: Дом Метенкова в Екатеринбурге, Музей органической культуры в Коломне, РОСФОТО и Музей истории фотографии в Петербурге, Русский музей фотографии в Нижнем Новгороде, Дом Филатова в Рязанской области. Для такой большой страны это немного, но уже не ноль.
ОЛЬГА: И последний вопрос. Есть ли у вас планы или мечты, связанные с дальнейшими проектами?
ДАРЬЯ: Я надеюсь больше заниматься архивной и исследовательской работой. Хотелось бы через выставку раскрыть драму приглушенного, не яркого образа, вынести в публичное пространство неожиданный материал. Для этого нужно уметь его услышать. И у меня есть идеи – надеюсь, и выдержки хватит.
Фото: Любовь Шеметова. Фото предоставлено пресс-службой Фонда и галереи Ruarts.
19.11.2025
Автор || Ольга Серегина,
арт-обозреватель
